Мой танцевальный триумф случился два года назад.
Мы танцевали нечто вне жанра под песню “Mamma Maria” Ricci e Poveri.
На мне было черное блестящие платье до колен, мягкие, к тому времени уже приятно-разношенные танцевальные туфли на замшевой подошве, и шелковые белые перчатки. А еще в руке у меня был длинный мундштук, а на шее у меня было боа из страусиных перьев, белое, как перчатки. Я была великолепна. На голове у меня возвышалось сооружение из волос и тонн лака, вперемежку с блестками. Лицо чесалось от косметики.
Остальные девушки в коллективе были одеты в мужские пиджаки и галстуки. Они были моим кордебалетом. Они были моим фоном. А я сияла платьем и прической, размахивала боа и мундштуком. Я чувствовала себя Audrey Hepburn и каждая мышца моего тела была напряжена, чтоб передать все надлежащие чувства зрителям. На меня смотрел полный крытый стадион. А потом они мне аплодировали.
Мы тогда заняли третье место.
Мне дарили цветы, а вечером я пила шампанское, выслушивая, как взрослая, оды своим талантам и безграничным возможностям.
А потом танцы пришлось забросить.
Самый грустный танец – румба.
Он же – мой самый любимый.
В нем нет мимолетной страсти танго и ненужного пафоса фламенко и пассо-добле. В румбе есть подавленная, протяжная грусть. Грусть расставания, безответности, недосказанности. Сладкая, почти живая грусть.
Я больше никогда не станцую румбу.